Запах Украинского хлеба

Казалось, что магазин «Украинский хлеб» был в Киеве всегда. Сменялись генсеки и президенты. Перестраивалась каждые десять лет главная площадь страны. Рубили и сажали деревья. Фонтаны сменялись фонтанчиками. Но каждое утро в восемь утра магазин открывал свои двери и запах горячего хлеба вырывался на площадь.

К «Украинскому хлебу» можно было спуститься на троллейбусе. Скатиться колобком от Софийского собора. Или не спеша прогуляться по Крещатику, идя на зов свеже выпеченого хлеба. На улице мог кружиться снег или литься серый дождь, но когда вы приоткрывали тяжелую дверь магазина, сразу становилось уютно, тепло и спокойно.

Когда-то тут стояли деревянные наклонные полки, по которым скатывались буханки горячего хлеба. Рядом висели вилки, чтобы попробовать свежий ли хлеб, но ими в основном доставали приглянувшуюся булочку. В этом магазине хлеб не успевал черстветь. Киевляне знали, что тут всё и всегда было только что из печи.

В магазине покупали большие буханки украинского хлеба, с потрескавшимися хрустящими краями – отламываешь краюшку вроде понемногу, но домой доносишь только мякиш. Кирпичики Бородинского хлеба, тяжелые, почти черные, с пряным ароматом тмина. Серые и непритязательные арнаутки – сегодня их бы посчитали здоровым питанием. Увесистые паляницы с задорным чубчиком, немного простоватые, но такие домашние и понятные. Маленькие трехкопеечные булочки, помещающиеся в ладонь. К ним не надо ни масла, ни колбасы, они были идеальны сами по себе. А если у вас была докторская колбаса, то для нее покупался батон нарезной, чтобы с утра достать одно и другое и соединить в простом бутерброде. Отстояв в очередях, люди уносили с собой буханки и булочки. Но запах всего этого хлеба, вечный и зовущий, всегда оставался в стенах магазина.

С годами магазин постепенно менялся. Исчезли арнаутки и паляницы. Перестали резать «четвертушки» хлеба длинными ножами, но зато стали продавать уже нарезанные батоны. Киевляне все равно продолжали приходить в магазин «Украинский хлеб». По памяти, по привычке, по соседству. Тут пахло хлебом, которого больше нет.